Мне нужно было открыть шкафчик в спортзале, а я мысленно перевоспитывал незнакомого человека. Он в очередной раз занял проход и смотрел в телефон, он так делает каждый раз как я его вижу в раздевалке. В этот раз я уже придумал довольно длинную речь о том, как нельзя себя вести. Просьба немного подвинуться в эту речь почему-то не помещалась.

Ничего я ему не сказал. На конфликт сил и слов хватало, но я себя удержал. А спокойно попросить не получилось. Это особенно смешно, если вспомнить размер затруднения: для доступа к шкафчику человек должен был всего лишь посторониться. Мне не требовалось даже, чтобы он стал внимательнее на всю оставшуюся жизнь.

Похоже, больше всего меня злила сама необходимость обращаться. Он ведь должен понимать сам. Должен видеть, где находится. Должен замечать других людей. Если приходится объяснять такие очевидные вещи, то какая уж тут просьба — тут впору высказывать претензию. Я ещё не сообщил человеку, чего хочу, но уже сердился на него за то, что он этого не делает.

Требование к другому догадаться устроено удобно для того, кто требует. Не нужно обнаруживать свою потребность и ждать ответа. Можно сразу оказаться пострадавшей стороной: нужные слова не произнесены, зато чужая невнимательность установлена. Причём чем дольше длится молчание, тем убедительнее выглядит обвинение. Вот, до сих пор все еще он не заметил, что я тут стою и жду, пока он залипает в телефоне.

Человек мог оказаться грубым. Мог бы отказать. Я не проверил даже гораздо более простую возможность: он услышит и подвинется. Все эти варианты оставались открыты, а в моей голове уже шло заседание, где его присутствие, в общем, не требовалось.

У длинной речи была грандиозная задача — добиться, чтобы другой понял, как он неправ. У короткой просьбы задача была скромнее и гораздо ближе к моим интересам, к реальным целям и задачам. Но именно этих нескольких слов я тогда так и не произнёс.